Дельтаклуб «Альтаир» :  Посиделки

МЕДВЕДЬ И ДРУГИЕ

© Евгений ШЕСТАКОВ

Когда померкло небо и все живое позатыкалось, Пятачок с Винни Пухом одновременно подняли каждый свою плиту и вылезли на поверхность. Ночью Новодевичье выглядело по-иному. Жизнь не жизнь, но что-то приходило в движение. Целенаправленно перемещаясь, осмысленно перешептываясь и собираясь в некие общества. Молча пожав кости друг другу, Пятачок и Винни Пух направились к могиле Совы. Та уже надсадно кряхтела снизу, не в силах сдвинуть здоровенную, "От всего леса", плиту. Винни Пух поднял ее одной левой, другую - правую, подавая скелету птицы.
- Все глубже с каждым годом врастает, - пожаловалась Сова.

Без перьев и глаз она была больше похожа на собранную из детского конструктора хренотень, чем на птицу. Но никаких насмешек это не вызывало, особенно после того, как она заново научилась летать. - А у меня в ограде опять насрали! - беспечно сказал Пятачок. Ему, как круглому сироте, изгою и бобылю, подобные знаки внимания со стороны живых доставляли не особенно скрываемую радость.
- А мне цветы положили, - пробасил Винни Пух. - Правда, чужие. Но зато много. И полпузыря оставили. Вот. Он достал из грудной клетки аккуратно заткнутую куском газеты бутыль и поставил ее на землю. Сова покривилась.
- Ну, и чего мы с ней делать будем? Ведь понюхать же даже нечем. Винни Пух поскреб в затылочной части черепа. Сова была, как всегда, права.
- А мы посидим вокруг! - с глупым видом подал умную мысль Пятачок.
- Мы будем смотреть на нее и на себя, и нам всем будет здорово!

Сова уронила предпоследнее перо, подняла, прилепила обратно и молча опустилась на землю. Хрустя и щелкая, рядом сели Винни Пух с Пятачком.
- Твоя очередь. - сказал Пятачок Сове.
- Помню. - отозвалась та. Помолчав немного, тронула костью крыла клюв.
- А ведь я еще не забыла, что это такое, когда что-то чешется. И блох помню. Всех пятерых. В лицо.
- У меня очень крупные были, - повернув к ней глазницы, сказал медведь. - Я, когда с лежки весной вставал, они на пол сыпались, тощие такие все. Потом обратно прыгают и кричат: "Папа! Папа! Иди кушать! Кушать иди!"
- А меня мыли каждый день. Из шланга. С мылом. Всю жизнь, - горестно сказал Пятачок.

- Ладно, - собралась наконец Сова, - Слушайте. Короче, абсолютно нелетная ночь была, дождяра пер, ветрюган, а я с совами через край хлобыстнула горенькой-то по холодку и что-то приборзела как-то сверх меры, и говорю: "Вон ту гору видите" Вот щас - хвостом вперед, вверх колесами, на бреющем туда-обратно слетаю?. Ну, бухая была. Короче, все предохранители повыбивало в башке, разбежалась. Короче, взлетела, "горку" сделала, снизилась и понеслась. Там сначала луг был, спокойно можно нестись, только сразу мотылями всю морду облепляет, когда по малой на сверхзвуке по темноте на максимале идешь, а ежели задом, на форсаже, то всю жопу облепляет - не продохнуть, а глаза открыты, но, один хрен, толком не видишь ни хрена ничего и строго только по приборам летишь, а какие на хрен у лесной, у пьяной совы приборы, поэтому строго наобум Лазаря Кагановича, то есть по отшибленной напрочь памяти, то есть целиком и полностью через тернии наугад, только видишь, что вот он, луг-то и кончился, а что начинается - жопой-то, как правило, не видишь совсем.

А память, на один миг ясная, говорит: "Лес дубовый, вековой, - говорит, - большой и очень густой"; а это же на такой скорости даже передом голимая смерть. Но наглости-то еще в организме достаточно, она тоже и говорит: "Не бзди, сова, прорвемся, не бзди, птичечка, тормозной импульс нам уже не поможет"; а дятлов-дубовиков я всегда за открытость и основательность уважала. Они по доброте половину дупел сквозными делают и почти в каждом дереве, чтобы леснику за туристами легче было приглядывать - и, как шилом через подушку, без динамических потерь, всю рощу прошла, только трассерами в благодарность дятлам мигнула и четыре румба на восток довернула, лечу-то ряхой к земле, но Полярную звездуху краем зенки-то различаю, а другим краем тут же фиксирую, что из-под крыла вдаль уже болото идет, вот здесь-то уж совсем помочь некому, а кочки одна другой вдвое выше и с каждым метром вчетверо чаще, тут и днем-то если летать от маневренных перегрузок можно все здоровье порастерять, а ночью только бухие за голый базар летают и пачками толстыми навсегда гибнут, а наглости из-за малого полетного времени особо-то не убавилось, она громко и говорит: "Дыши легче, сова, над собой не рыдай, лучше гордо, на огромной скорости всмятку, чем всю жизнь пугливой глазуньей на цирлах"; а я лягушек-то болотных издавна искренне уважаю, что они квакают не из тупости, а по делу, исключительно в тех естах, где низменно и лететь можно, а слух у меня - дай Бог каждому половину, и по акустическим маякам я, как дрель через простыню, без накладок в полетном графике, прожужжала и только ухнула в благодарность сквозь клюв, да на полшкалы вираж заложила, потому что в юности тут с рулеткой и уровнем все площадя пешком и подскоками истоптала и собственнокрыльно привязку к каждому кусту делала, и память давняя в сложенные ладони в ухо мне разборчиво говорит: "По высохшему руслу ручья, через бобровую плотину, зигзагами до самой горы..." Сова переступила костяшками и замолчала.

- "Ну, и" - нетерпеливо спроси Пятачок. В свое время именно любопытство его и сгубило. Сова иронически посмотрела на него. Потом сардонически в маленькое зеркало на себя.
- А вот бобров-то я совсем не уважаю, - спокойно сказала она. - Ручей, блин, высох давно, а они, тупари, плотину строят и строят. Да не из дерева, тупари, а из камня. А я уже быстрее двух звуков шла. Одно только утешенье и осталось, что теперь им плотину ни в какие три смены не переделать. Следующий!
Медведь захлопнул открытый из почтения рот, потер голеностопный сустав, помотал, бередя память, черепом и, осторожно трогая сквозную дырку в нем начал:
- Ну, в общем, лицензию на меня одному потомственному снайперу выдали. И как только выдали, лесник мне сразу и звякнул: "Бери семью и уматывай, а то ты у него юбилейный будешь, трехсотый, он тебя из принципа по любому найдет и из семистволки своей с двойным ночным прицелом бронебойной бякой уложит".

Ну, собрались мы под елкой всей популяцией, даже Серега-коала из зоопарка на полдня отпросился, и давай решать, быть, однако, или не быть совсем. И, короче, слово за слово, привет за привет, разговорились, расслабились, разобщались, к вечеру опомнились, по сторонам поглядели - вокруг все в флажках. И рога гудят. И собаки лают. И оружейной смазкой чуть ли не под носом воняет. Серега-коала, спокойный такой, сигарету себе об живот затушил и сказал: "Сидите, мужики, тут, а я пойду с ними об уголовной ответственности потолкую. За меня - коалу,"- говорит,- "ему его билет по самые скрепки в заднее хайло вгонят и на пять годов полосатый сюртук наденут". Встал, короче, и ушел, бедняга. Даже ружья на него там никто не поднял. Только собаки быстро в кучу сбежались, и почти сразу каждая со своим куском в сторону отошла. Даже "Варяга" не успел спеть. Вот. Ну, Сашка-гималайский поднялся и говорит: "У тебя, Пух, семья, а у меня ни..." Короче, холостой был. Точнее, разведенно-бездетный. Тоже встал и тоже пошел. Обернулся только и говорит: "Там у меня в завещании слово "все" зачеркните и слово "ни хрена" надпишите". И пошел.

Только лишь еще разок обернулся и говорит: "Мне, вообще-то, Пух на тебя и семью твою плевать, просто парочку собачек задавить хочется". И, неторопливо так, навстречу своре побрел. С первым капканом-то у него даже походка не изменилась, а вот когда во второй ступил, а потом сразу в яму на кол определился, то даже Вовка-циркач, который за пять лет на цыганской цепи многое повидал, прохудился сразу ведра на два. Ну, встал я тогда, устно попрощался со всеми, амулет свой - сушеное яйцо Дерсу Узалы - старшему сыну на грудь повесил и говорю: "Прощайте, медведи добрые, пойду грехи свои бурые сполна искупать, да шкурой своей за ваши шкуры жертвенно отвечать". И - пошел. И - зря. Можно было и не ходить.

Собакам-то вполне одного медведя хватило, а снайперу на колу в яме вполне другого, а я, выходит, бесплатным приложением, как дурак, вылез. Снайпер и говорит: "Ну, блин, лес! Что ни зверек - то медведь, что ни медведь - то сам себе враг. В следующий раз, - говорит, - не с ружьем, а с сачком припрусь!" А я ему говорю: "Вот она медвежья шкура моя, стреляй, сволочь, в любое место!" А он на "сволочь" обиделся и изо всех, из семи стволов как, блин, даст! И изо всех - в молоко. Я ему говорю: "Дальтоник ты близорукий, а не снайпер, братан, в синих очках тебе с одной собачкой надо гулять". А собаки-то мои слова услыхали и за хозяина обиделись своего. И со всех четырех сторон света кинулись. Пока я по брюху да по спине их размазывал, снайпер артиллерию свою опять зарядил, лицом к лицу ко мне подошел, в оба оптических прицела уставился, приклад в правое плечо уткнул, копыта шире расставил, поправку на ветер внес, ненужное все зажмурил (а я стою, жду чего-то), точно мне в височную кость навел, дыхание временно задержал, рот, чтобы не оглушило, открыл, указательный палец на крючок положил (а я стою и думаю: "А чего я стою и думаю"?), и ка-ак даст!! И все опять мимо.

Медведь замолчал. Потом куда-то поглядел сквозь Сову, сквозь внимательного Пятачка и, с сожалением глянув сквозь свои ребра на позвоночник, закончил:
- В общем, я теперь так меркую, что если б дальше стоял и не дергался, то и сейчас бы еще бегал бы да плодился. А так, рванулся чего-то, побежал, да прямо на длинный острый сучок башкой и наделся. Можно сказать, классика. Перпендикулярной рогулькой параллельно в оба шара. А боковую дырку уже потом получил, когда менты снайпера за превышение нормы вязать приехали и еще с порога по сторонам палить начали. Все помолчали. Пятачок помолчал вдвойне, ожидая, что его пригласят. Но его не пригласили, и он заговорил сам.
- Ну вы же знаете, что за один воздушный шарик я любую Родину не глядя отдам. А тут их сразу в магазин десять разновидностей шести цветов привезли. Кролик-покойничек еще, помню, сказал: "Вот радости-то тебе, Пятачок! Два надуешь, один наденешь - вот радости-то тебе, слабоумному!" Ну, я копилку свою, в виде самого себя, разбил, тетину копилку, в виде тети, разбил, двадцать один рубль в узелок завернул и пошел.

И как-то даже забыл, что магазин в праздник только до обеда открыт. И внимания не обратил, что на ферме пусто, свиньи куда-то все подевались, а в хозблоке кто-то чего-то точит. Иду себе, мысленно новые шарики надуваю и надеваю. А скотников тоже что-то никого не видать. А повара, наоборот, из-за каждого угла на меня смотрят и улыбаются. Младший повар из разделочной выглянул и говорит: "С праздником тебя, Пятачок! Хочешь, - говорит, - гречневой каши от пуза хряпнуть"? Ну, я, конечно, не отказался, поел, дальше топаю. Сменный повар мне из огорода кричит: "С днем солидарности всех святых тебя, Пятачок! Хочешь, укропчику тебе в рот положу"? Ну, а какая свинья в здравом уме откажется?

Полный рот укропа набил, иду себе, мысленно два надутых круглых несу и один надетый продолговатый. А повариха из столовой пальчиком меня манит и ласково так, в полголоса, предлагает: "Подойди, - говорит, - малыш, я тебе щетинку на боках опалю, чтоб ясно солнышко у тебя на боках сверкало". А потом меня сам шеф-повар за ручку взял и говорит: "Магазин с парадного входа уже закрыт, но мы тебя очень любим и поэтому, так и быть, через потайную дверку внутрь проведем". Я говорю: "А мне тетеньки-продавщицы шарики продадут"? Шеф-повар говорит: "Да что ты, парнишечка, сегодня же у нас праздник, они даром их тебе отдадут, мы с ними на горячий бартер договорились! Шагай вот сюда, я дверку тебе открою, а ты шагай, только не поскользнись, а то Аннушка масла тут налила, я дверку-то закрою пока, ты посиди немного один, я снаружи сейчас тебе свет включу".

Пятачок умолк. Потом прищурился на свою правую, более обглоданную берцовую кость, поерзал немножко и закончил:
- Я, вообще-то, не такой дурак, как они там все подумали. Книгу "О вкусной и здоровой пище" читал. Вот только не поверил в ней ничему. Думал - художественная. В смысле ужасов. Оказалось - документальная. Думал, пугают. Хотел спокойно высидеть сколько надо и потом с поднятой головой выйти. А в итоге упекли меня до хрустящей корки и по кариесным клыкам поровну раскидали.
Все в который раз выговорились. Новодевичье на минуту окуталось тишиной. И снова стали слышны тихие шорохи. Пока над своей свежей могилой не поднялся обугленный Буратино и не заорал через все кладбище в розовый склеп Мальвине:
- Надо было в нарисованный очаг лезть, дура, а не в настоящий! За Арлекином была бы сейчас и при бабках, дура! Чтоб у тебя репей в изголовье вырос!