КРЫМЫПребываючи в полном здравии и полноценности ума к анализу пребывания и своей оценки ситуации, и дающий полный себе отчёт в наблюдении впечатлений(рукоописание GARRY) ЧАСТЬ ПЕРВАЯПоезд О пребывании в сием месте могу сказать лишь одно: просиживая часы в безделье можно не только отупеть, но и рехнуться, потому что от отупенья нашего гудел я до двух часов ночи.Словесный понос, лившийся из моего рта, застывал лапшей на ушах попутчиков. Чтобы перевести дух и запастись новым глотком кислорода для очередной порции извержения фразеологических оборотов через ротовую порожныну, они затыкали мне это отверстие пирожками, заливали пивом и перекрёстным огнём забрасывали меня моей же лапшей. Я смеялся. Ну и ехавшие со мной в Феодосийском направлении тоже, держась за нижнюю часть живота, быстро выносили лишнюю воду, дабы не обронить её на пол. Клоакомотив - мчал, играла перегруженная MUZIMA, пел закумаренный татарский проводник песни про Афган и прочую фигню. Этому проводнику надо было бы подарить футболку с надписью «МНЕ ВСЁ ПОФИГ», фуражку с кокардой с надписью «МНЕ ВСЁ ПОФИГ», галстук с надписью «МНЕ ВСЁ ПОФИГ», гимнастёрку и брюки психоделической расцветки с узорчатыми разводами «МНЕ ВСЁ ПОФИГ», а также штиблеты, которые отпечатывали бы данную надпись на грязном полу вагона. Я смеялся. Во время одной из остановок пассажиры, как обычно, вывалили подышать на перрон и в образовавшейся в вагоне тишине послышались наши с Владом переговоры через дверь туалета: - Влад, выходи - остановка! - вежливо намекнул я товарищу, строя при этом глазки двум вошедшим в предпарашную девушкам, которые в ответ мило улыбались. - Ничего, кучно пойдёт! - раздалось из туалета. За этим последовало усердное кряхтение, скрип педали слива и блаженный шелест бумаги. Влад шмыгнул носом и открыл дверь. Меня в предпарашнике уже не было. Пиво было теплым, но это не настораживало, поскольку оно шло очень медленно, подкупаясь периодически. Нас было четверо. 24.08 Феодосийское впечатление По приезду на станцию я перенатужился, выгружая мотлох и аппараты1.Сортир стоил 20 коп, и я по мере своей натуженности и жлобства (жалко деньги просерать) захотел как можно больше получить наслаждения, оправляясь за такие средства. Что меня возмутило, так это отсутствие туалетной бумаги, когда я, уже снямши штаны, восседал на чугунном детище советской цивилизации. Пошарив вокруг, я понял, что это отсутствие застало меня врасплох. Но я не растерялся. В ведре была местная газета «Новости». Вытащив, порвав и помяв данную печать, я заметил, что после запора, который наблюдался последние сутки, бумага не пачкалась. А выходя оттуда, я мыл руки и думал, что же еще путного можно увидеть и попользоваться2. Значит, умывшись, я осмотрел зал, облепленный кафелем, в котором не было ничего, кроме одного окна с решетками и заблеванного писсуара. Я смотрел сквозь него. (Речь идет об окне.) Вид был на парк отдыха. И еще, как помню, музыка играла сквозь сипящий мегафон. 1Аппараты - и аппараты себе, что ж тут непонятного-то, летают на которых такие, как ехавшие со мной фанатики из дельтаклуба, не имеющие под собой твёрдой почвы. Их не держат ноги, поэтому они используют протезы (аппараты). Ибо люди эти - птицы из кожи (потому что у них перьев нету). Ну в общем суть не в этом. Наняв рафик, мы отправились к месту старта (на гору). Виды открылись здесь очень массивные и огромные. Проезжая мимо, я заметил некую странность: я говорил с горами, обращаясь к ним, как к людям. В гости просился. Место стоянки по приезду оных вышеуказанных четверых мне понравилось. Мой братец меня не узнал. Фарид тоже здесь. Он-то и представил меня ему (братцу). Удивительные родственные узы связали нас... Побывать они меня звали на море. Прикол-то в том, что, одуплившись, я пошел их догонять, но не успев дойти до трассы (около 1 км), они повернули назад, зацепив каких-то двух дам. Так что море я вижу с гор и достать не могу. Воды тут и прям тяжко достать. Далёко. Дрова по сути - дичка. А вечер был закончен в БАРДЕЛЕ (его здесь называют барделем из-за созвучности слов «бар дельтапланеристов»), напимшись вина. Позже пришла некто Наташа, бард-певица чужих песен (кажись, автором был некий Старцев, или Старский, в общем, не важно), и лихо нас веселила оными до трех ночи. Позже был сон, но ненормальный. Мы успешно добрались до лагеря. Что больше всего на меня произвело впечатление с эмоциональным выкриком «Ого!» при свете фонарика - это «Восток» - место испражнения дельтапланеристов нашей стоянки. Представляет собой поле говна и брошенных подле сего экскремента бумаг со следами кала на них. Такое себе минное поле без края и ограды, обозначенное беспризорно валяющимися бумагами. А ночью кто-то орал песни на склоне, и так паскудно, что я поругивался. 25.08 Проснувшись, я проверил мной вчера вывешенные носки на ветке - волокнистый вонючий картон. Мухи так летят на запах носков! Торба. Как девушка терпит? Юлька, а? По прибытию и до сих пор я заметил некоторую хаотичность. В лагере стоит абсолютная АНАРХИЯ, и это здорово. Юлька так часто это подчеркивает. 5:05 пополудни. Оставаясь один в лагере оттого, что все улетели, я провожу время в разговорах на бомаге. Сегодня, пока не забыл, надо записывать жаргон летчиков. Например, я сегодня повесил колдунчик, когда ходил гадить на «Восток»: это был кусок туалетной бумаги, привязанной к ветке куста, указывающий направление полета вони, только что сотворенной моей задницей. Молоко - тип погоды, в которую можно не стремаясь выпускать чайников. Висеть, как напильник - хрен пробьёшься (против ветра). Обеденная болтанка - время пить Херши. Косяк - ветер, дующий по косой к склону. От этого он бывает ещё сильный и слабый (от угла косины). Не правда ли, бредово звучит: «Гоша, запуская чайников, слетел на «Утюге» с капусты»; «я залез в кокон на полпути к кладбищу»? Короче говоря, послушав сии разглагольствования, можно сказать об их фанатизме занятия этим. Понять просто тяжко, примерно так же, как компутерную лексику или набор слов. Эти примеры я постараюсь запечатлеть на бумаге. Также всеязыковые артикли и слова-приставки полуанглийские полуматерные и ядреные ругательства, которые всегда обобщаются смехом. На счет гор - хочу отложить. Пойдем с кем-то. 26.08, 23:35 Закисшими очами я зрю на райский мир
Описывать события прожитого вчерашнего и сегодняшнего вечера буду очень скромно, ибо я пишу в столь позднее и отрешенное время тьмы и сна. Вчера день был окончен попойкой в баре порнушников (парапланеристов). В засаде вражеского штаба крутили какой-то эрос. Водка крепка по провождению братца. Продолжение винное с трубкой табака по кругу тоже затянулось до часу ночи. Я предавался всплескам нахлынувших чувств пьяного человека, изливая сии всплески на Юльку. Я выключался и включался. А утром заставили встать рано готовить якобы завтрак, забрасывая наше убежище различными отбросами и подножным калом. Но по мере своего раздупления его приготовили без нашей помощи, тобто Юлькиной и моей. Здесь есть еще один, привлекший внимание к себе - безбашенный Игорь. Гнали. (Вставить фотку про двух дебилов)  
А вот ходили ещё с ним в селение этой вот татарской губернии. Татары - народ, продающий здесь всё от помидора до сена и от сока до ганжа. Так здесь мне понялось. Купив продуктов, я испил пивка и ходил пробовать вайн по дворам, исключительно зашедши в один, и испивал из рюмки раза три винцо путное да вкусно. А вечерком, после жаркого прогона в стане лагерного дня (гонят тут постоянно), потащиться решили на Коклюк-бля (ой! вырвалось, бля. Стрёмное название.) Правда, выпили вкусныя продукт с консервами в компании 6 человек. (Вместо намечавшихся Меня, Юльки, Игоря и Ольки еще с нами потащились Лёша и чайник, которого я не знаю ваще.) Надобно в горы идтить. Завтра. Решить бы штось. Коклюк-бля (ой, бля! вырвалось опять, бля ) крута скала. Красота-то какая. Завтра будет мудреное утро после отупевшего дня сегодняшнего, вот и решим, кто куда и как. Пока - все, что думал запечатлеть. PS Чашка Юльки была облеплена руками и ногами из дерева с цигаркой во рту. (На ней рисунок рожи.) Чувака без башни сфотографировал идейный автор Игорь, который излепил потвору ту клеем-суепер сегодня днем. (Вставить фотку чашки) Иду дрыхнуть, ибо поздновато. 27.08, 13:14 дня. Как видно из даты и времени, я до сих пор нахожусь в овраге. Собраться выйти с ними очень тяжко, ибо эти долбанные летчики туго думают и решение меняется в зависимости от дуновений ветров. Не дают ни спать, ни есть, ни выйти в свет. Я выхожу вечером, даже если они не одуплятся на сей поход. Жрать у меня есть и определенная цель, до которой я наметил дойти, тоже. Олька не летает, а Игорь не пускает Юлька не втыкает и жаба ея давит Так что мне нужно выходить сегодня. Через озеро под названием Штаны. Дабы выстирать картонные носки, которые уже прилипли к коре дерева, где они висят, пустили корни и скоро, наверное, зацветут. 14:50 О говне3 .И молвил GARRY -
Говны засохшие стали дровами. И было так. Началось-то оно с шутки, преподнесенной мною в качестве сюрприза-подарка Игорю. Это была коровья лепешка, тщательно засушенная солнцем и спрятанная при нашей встрече на склоне горы у меня за спиной. 3Былина сия написана в тяжкие часы облома в сборе топливо-энергетических средств, постигшего в крымской сторонке кожаных птицелюдов. (Птицелюды - подвид шизонутых людей с крыльями.) (Вставить фотку с дерьмом!) Позже мы хотели применить сии находки как медаль дельтапланеристу, победившему в соревнованиях, или торт за день рождения со свечками. Но я таки нашел применение говну. Было очень даже весело в лагере, когда на нём готовили обед. Влада (он только подошел) попросили подкинуть дров из кулька, в который я насобирал по склону того говна. Он не растерялся, взял кулечек и, надев его на руку, без видимого отвращения подбросил их в огонь. Сейчас 17:05. Собираюсь выходить навстречу новым горным приключениям, дабы описать их в оном творении мемуаристического направления. Дык посему надо собираться. ЧАСТЬ ВТОРАЯТеперь я только могу что вспоминать самые яркие впечатления за эти почти четыре прожитых дня. Я взялся за писания только сейчас, потому что меня только сейчас попустило и перестало колбасить, руки перестали трухаться и голова моя, отяжелевшая от перегружения думать или не думать, престала падать на землю. Ручки сами потянулись к листам заскорузлой замоченной дождями бумаги сей. Так вот, дабы не болтать о состоянии, пребывающем в моём отупевшем и ослабленном теле, я перейду к этим долбанным впечатлениям. В общем мне показался этот походик алкоголическим, да и самым этим попойным весёлым задором и подстрекательством я именно и развращал спортсменския телеса, которые хотели спортивно и скоро прошвырнуться по гребням гор с рюкзаками. Итак, впечатления. Озеро. Темнеет. Поиск едьбы в рюкзаке, озаряемый вдруг взрывом трёхэтажного мата: - Ёб твою мать! какого ж хуя это говно делает в моём рюкзаке? - прореагировал я, выбирая говны из рюкзака, которые возлежали в чахлом кулечке сверху на вермишле. По мере вытягивания сего сраного кулька коровье дерьмо вывалилось на продукты и растусовалось по самым дальним уголочкам моего рюкзака. От сего момента моя впечатлительная эмоциональность выказывалась подобным образом, а достигая верха ощущений прорывалось знаменитое слово - обрыгаться! На будущее - кеды в Крым брати лучше в запасном виде, ибо говнодавы не натирают ног. (Разумеется само собой, что потребность возрастает и в запасных портянках.) На следующий день особо тупой переход направился в сторону Планерского через высохшее соленое озеро Бараколь. Маршрут огибал все дикие приколы данной дикой местности и вел по трассе. Вот тут-то и возникли пузыри на подошвах. Жопа была еще не в этом. Поломившись напролом через гору без тропинки, мы повернули от потери мозгового ориентира, отчего потом пришлось возвращаться и начинать восхождение на перевал заново. Когда ползешь, то смотришь, куда поставить свою ногу, а вверх смотреть не обязательно. Скатываясь на жопе с обрывов, я это понял. Вечернее впечатление. Оказавшись у подножия горы, на которую собственно мы собирались лезть, и посрамив пройденный нами путь, мы остановились у канавки, из которой произросли два озерца, в живописном месте: справа дорога, где рассекают пьяные хипаки и бабы в направлении моря и обратно (море находилось в 1-2 км от нас) на машинах и без оных, а слева канавка, вдоль которой вели обгаженные крупным рогатым скотством тропки, собственно на сих тропках мирно возлежали фекалии выше обозначенных животных. Темнело, и в поисках ночёвки довелось остановиться там, ибо других ровных мест не было, а если и попадались, то были поковерканы изъянами исшедшими из ртов сопутников (Привередливы попались.) Из-за каменных подъёмов и спусков, грязных носков, потных кед и ботинок, которые воняли ужасным зловонием, и немыслимо долгого перехода по жаре наши с Игорем ножки покрылись вавками пузырькового типа с подкожным гноем. Из-за сиих вздутий на подошвах, стоять на ногах не удавалось, ибо гной, пружинящий в пузырьках, лишал нас способности сохранять равновесие. Посему мы принялись протыкать и вычавливать водянистые вспузырения с помощью булавок в антисанитарных условиях. Жрать хотелось очень, но воды с собой у нас оказалось таки мало для варенья всяких каш и прочих видов едьб. Ну дык, стало быть, набрали мы неиспытанных могучих вод канавки для варев предночных. И сталось так. А наутро, раздупляя очи, узрели мы мутности тархуна местнаго. Водица была исполнена гадости зеленовато-салатового цвета, от чего лапша была такая же. В бутылке также наблюдалась некая живность, которая в эдаком философско-улетающем состоянии витала в огромных объёмах сего сосуда. От вида сих бацилл начало нас штырить и колбасить. Выпивая каждый вечер спирт и вайн, мы думали откреститься от заразного вмешательства злобных насекомых бактерий и микробов столь же мерзопакостных, как и жучки, которые гребли ногами в толще вод. Нас колбасило, и, пребываючи в данном состоянии, двое из нас поехать захотели назад. ВПЕЧАТЛЕНИЯ ПО ПУТИ К МОРЮ И НА МОРЕ Лисья бухта Под одеждой я тоже нудист
Такого пиратского места мне еще не доводилось зрить. Лисья бухта, о которой я был наслышан еще в поезде, когда направлялся в крымы. Обдолбанные хипаны и нудисты, бомжи и отбросы цивилизаций стеклись в место под названием Лисья бухта. Отсель несло вонью испорченных продуктов, прокисших овощей и фруктов, ветер гонял пыль по голым склонам. На въезде торчал перекошенный щит с названием сего заповедного участка берега, на котором также были указаны запреты, чего нельзя делать. Но кто-то игнорировал эти правила общественного поведения, и Лисья бухта стала похожа на мексиканский пустырь с горами мусора, стенами пустых бутылок и разгуливающими голыми мужиками и бабами по всему ее периметру. Покуда я разглядывал все эти достопримечательности, эти трое пораздели своё тело и между знойным крымским солнцем и морем стали сверкать своими срамными местами, не прикрываясь от глаз моих всё наблюдающих. И наполнилось моё спутное окружение сиськами, письками, членами и жопами. Постиг меня тогда психологический удар. Закурив, я отвернулся от срамных нудистов и стал втыкать. - О господи! Втыкаю! - молвил я и затих до вечера. Чтой-то меня стало мучить, они посрамили тогдыть мой мечтательный взор своими телесами спортсменския. Да итить же сё в качель. Мало не обрыгавшись от вида бухты, мы отправились геть. Но место мне тем и понравилось. Зайдя в Курортное, мы вернулись с Юлькой к горе. Ночевали под крутым подъёмом на первой ступени. Я выпил спирту для осознания, что ещё жив после таких бля похождений и впечатлений. Почему-то Олька Игорёва тоже любитель треснуть винца, это было видно по нетерпеливому поглядыванию и поглаживанию тар (стаканов и бутылей, несомых нами). Ну а далее, после ночных дождей и утренних сушняков в духоте из-за испарений земель, нас двоих понесло в лобовой приступ штурмования крутейших каменных скальных стен. И полезли рачки мы наверх, таща тяжкие рюкзаки, от которых ломило спину. Ветры наверху задули, а с близлежащих гор доносились выстрелы орудий и автоматные очереди. Некто перестреливался там целыми днями, наверное у него раздвоение личности на троих. Скорее всего, это была украинская армия, стоявшая на побережье Чёрного моря. Впервые их услышав, мы подумали, что татары восстали и теперь воюют со всеми и против всех. Таки восхождение, размеренное мною до 2-х дня, затянулось до 15:30. Ибо гора Эчки Даг состояла из строенной (3) горы, по которым мы шагали, помимо восхождения, еще 2 подъёма и 2 спуска. На каждой из вершин были слышны мои эмоциональные выкрики, что ещё не до конца мы дошли. Прикол был на самой последней скале. Я обещал дойти туда Юльке и сварить на самой верхушке кофе. Однако скала была крута и гола. Тем не менее я взялся за это дело. На сухом спирту вода не закипала и обрыгаться от холода было возможно, ибо погода испортилась именно тогда. Найдя каких-то сучков и засев за большим камнем на обрыве скалы, мы принялись за варево. Это было экстремальное место на сквозняке, которое нашлось одно на всю гору, ибо все остальные, как оказалось позже, были затишными. Рюкзаки оставались на перевале и мы решили перекусить, чтоб двинуться (пойти назад). От аппетитного обеда и вайна чтой-то нас разморило, да и закапавший дождь засунул нас в палатку. Мы все на хер проспали и часов после 6 вечера таки поломились бегом домой, повстречавшись в Щебетовке с Вовкой, Жекой и Лёшой, которые в тот день пытались погулять по Кара-Дагу и в результате полдня развлекались, убирая пляж на биостанции. Приколы были дальше... По возвращению на гору Климентьева (во лагерь) Таки не дошли мы и сегодня до лагеря.Было около 9 часов вечера, когда наши тела ввалились в узкий дверной проём барделя. Сидящие узрели двоих мокрых придурков (только что залило грозой наши одеяния). Наши внушающие стрём биологические организмы посидели там, дабы погреться, и мы вышли, перейдя в бар парапланеристов. В мирной обстановке заседавшие там людишки смотрели телевизор, а мы заказали чаю с лимоном и, воссев в самом дальнем углу задами, незаметно принялись за обсыхание. Для сего я вытащил спирт. Некоторые личности, сидевшие там, время от времени поглядывали на наши манипулирования стаканами и чашками. Я разводил спирт кипятком, и он чудно пах в нашем углу. После прогрева, допив содержимое до дна, Юлька достала недобитый вайн, который телепался в пластмассовом бутыле и стрёмно смердел теплыми испарениями. Тут Юлька узрела гитару, которая скучала под стеной. Её цепкие пальцы вцепились в струны и стала она петь, изрядно ударямши по струнам. Телевизор выключили, и все стали расходиться, а мы, засиневшие от огненной воды, заказывали чай и пели песни. В другом конце сего бару восседали с пивом братья славяне - белорусы. Вечер продолжился, объединившись за рюмкой. Таки так понажирамшись, порвав 3-ю струну, нас попросили вон. Но вечер всё равно продолжался, плавно перетекая в ночной дебош в автобусе белорусов. Во главе с пьяным профессором дядей Мишей эти самые белорусы притарабанили нас на своей колымаге в наш лагерь за гитарой, где мы с Юлькой в аккурат падали и орали на склоне, ржа при этом, как кони. Я понял, что мы уже невменяемы. В овражке оказалось, что кто-то завалил привычный мне проход к палатке, и с криками «Ёб же ж вашу мать!» я полетел вниз головой в кучу сухих веток, принесённых для растопки костра. Тем не менее оставшись цел, я взял комбик, а Юлька - гитару. Успешно перебудив лагерь, мы решили зайти к Игорю с Олькой, которые обиделись, как оказалось днём позже на нас за это. Минуя преграды впотьмах и оря что-то нечленораздельное, мы вернулись в автобусик, где готовенькая Юлька нашла губную гармошку. Как мне помнится, по пути к лагерю белорусов она с большим рвением дула в отверстие в губной гармошке, и озвученный выдох выдавал почему-то одну надрывающуюся ноту. Когда выдох заканчивался, начинался глубокий вдох, и после оного нота повторялась, и так продолжалось всю дорогу. Я, было, хотел что-то ляпнуть, но гармошка заглушала мой пьяный мелодичный рёв, ибо я сам не особо понимал, что хотел сказать. А сказать я хотел вот что: виртуозность Джимми Хендрикса в обрыганном состоянии, наверное, хромала по сравнению с пиком Юлькиного мастерства и энтузиазма при вдувании килопаскалей в этот хлипкий музыкальный инструмент. По приезду на место Юлька вывалилась из автобуса, который уже стоял на склоне, дабы освежиться. Я вылез следом, помочился и бегом назад, ибо ночь уж очень была холодной. И после ещё двух Юлькиных выходов между песен, которые она исполняла, при этом забывая почти все слова и каждый раз начиная другую, кто-то сказал, что ей пора спать, и её отвели в палатку. Я оставался на месте. Аритмично покатываясь на сидении (закунивая под звук гитары) я слушал какого-то волосатого металлиста. Потом я вырубился. Включаться я стал утром - меня нагребали сушняки в духоте. К тому же я замёрз. Мои вещи были при мне, и одеяло сделало своё дело, обогрев меня сей ветреной ночью. Похмел хотел, чтоб я попил воды. Но я терпел. Когда я увидел залазящую утром Юльку, всю запухшую от бурной ночи и пьянства, я обрадовался. На моей не менее запухшей сонной харе нарисовалась довольная улыбка. Она села рядом, где я лежал в багажнике, и подняла сосуд с водой. Вырвалось: «Вода-а-а!», и я замахал руками. Она, оказалось, стояла всю ночь рядом со мной на полу, а я не знал и мучился. Её рассказ поверг меня в хохот. Вчера, идя к палатке, Юлька обрыгалась и потеряла где-то кепку. Легко отделалась, всего лишь потерей кепки. А могла бы и захлебнуться, как Джимми Хендрикс. Утром, выглянув в окно из машины, я понял, что она стоит в поле далековато от палаток. Таки вчера пьяный Миша-профессор привёз нас. Он спал здесь же, у руля. Пришла ещё одна барышня, которая нас вчера слушала, (имя её, к сожалению, утеряно в толщах моего пропитого головного мозга) и мы поехали к палаткам. У них уже мы выпили чаю с бутербродами, которыми нас угостили братья и сёстры славяне. После мы отправились поставить струну, заблаговременно найденную мной у нас на стойле. Игорь и Олька пришли звонить в бар, и мы их встретили. Они сказали, что мы свиньи, но мы отпирались, мотивируя, что нас обмочил холодный дождь и мы обогревались, не зашедши за ними. Когда уже уходили назад после звонков и общения на столь порицательном для нас уровне, мне захотелось срать. Один мой друг говорил: «Когда после стрёмной пьянки, где пили всё подряд, мешая всё со всем, сутра начинается тяжкое похмелье, необходимо плотно высраться, ибо в калловых массах содержатся токсины, которые вызывают озноб и недомогание». Я сидел в сортире, когда зашел поссать интересовавшийся вчера нами (стрёмными, мокрыми, мол, откуда путь держите) дядя4, я в это время встал, чтоб подтереться и натянуть штаны, и властно молвил: - Доброе утро! А в ответ: - Здравствуйте! - сказал дядя. Но, по мере моего подтирания и его тщательного прицеливания в унитаз разговор не продолжился. Дядя был ещё сонный. 3Ссущий дядя - всем известный парапланерист Игорь Борода. - Прим. ред. Лагерь Меня подвезла одна барышня (имя её позабыто, я не помню...), остановившись по собственной воле, поэтому я не смел отказаться Вчера её я видел где-то в баре с мужем. Мы покатили и подобрали рюкзаки Игоря и Юлькин и гитару. Нас, оказывается, будили, звали завтракать, но я появился со склона, обвешанный тюками и рюкзаками со шмотьём. Нас встретили радушно и все высказывались лестно о нашем дебоше ночью. Юлька задавала вчера слишком много невнятных вопросов заплетающимся языком в час ночи и поэтому всем было смешно поделиться своими впечатлениями.Хоть я и похмелялся пивом, весь день меня колбасило и штырило. Что же это могло быть? Писать я могу только по прошествии действия алкоголя. А Юлька говорит, что я безбашенный чувак, пагубно действую на неё и от этого безумия она уже бесконтрольна и не властна над правильностью поведения. Мне, наоборот, она нравится такой больше. Всё же так больше драйва и не попсово. Да. Долго ещё эта компания будет вспоминать ей дебош и пьянки. Теперь и она говорит: «Я не пью». Ну, что ж, посмотрим, кто не пьёт. Вот. 1.09 Сегодня я отдыхаю. Юлька в небе. Пишу и играю. У меня ещё есть время накопить впечатлений. 3.09, 20:10 Поезд на родину. Впечатления татарския. Я проснулся в Джанкойском граде. Но не самовольно. Меня разбудил татарско-русский диалект с проскакивающими между прочим артиклями и приставками, в которых улавливалась тугая жизнь и похуление на сухости в ротовой полости. Некий татарин, подсев, просил попить пивка, которое красовалось на моём столике. Так таки попил, нахал.Разбудив меня, он предложил купить у него прочитанную газету (она была покомкана и порвана) и угостить меня моим же пивом. Ну, в общем, я отказался, мотивируя этот факт тем, что я сплю и читать газету «Порадныця», к которой я не имею интереса, мы не желаем. Я всё ж таки соизволил сквозь сон открыть эту долбанную бутылку «Оксамытового», которая так просилась это сделать именно в данный миг. Он присосался к ней на две секунды и, дабы проявить скромность, оставил мне меньше, чем полбутылки. Ну и глотки, как на шару. Немного пошарив своим одним глазом и матюкнувшись ещё раз на жизнь, он узрел открытую банку тушёнки, которая тоже так красовалась на столике, и молвил: - Она не испортится? - Нет, - ответил я и заподозрил, будь он неладен, нахальную хитрость. - А я бы помог не испортится, - прозвучало в тот же момент его исчерпывающее умозаключение. «Да»,- подумал я, - «у меня ещё есть полбатона, который засохнет, вторая половина бутылки пива, которое выдохнется, есть таранка, которая может уплыть в море, оставшееся далеко позади, а также есть грамм 200 сахара, который может рассыпаться, и пакетики с чаем, которые могут быть унесены в окошко, ибо они имеют большую площадь и совсем микрограммный вес», - и ответил проходимцу: - А что я завтра есть-то буду, а? - Ну, нет, я ж просто так сказал, - отпирался мой попутчик, и всё ж рассказал мне следующее. - Я, слушай дарагой, еду в Маскву, отдал последний десятку до Днепропетровску, и жрать мне нечаго, и пить тожи. Ну, спасибо братан, за пиво, пойду я газету эту ябану прадам, сука. Доедем как-тось, бляд, сука и т.п. Тут пришёл проводник и забрал его, высадимши на перрон. А то я напужалси до стрёму ехати с ним ночью. Проснусь - а ни палатки, ни рюкзака, ни одежды, ни денег, ни яго. Сука. Очевидно, нахал сей, когда про пиво браво речь держал, осёкся, когда я сам открыл бутылку, для чего моё сонное, небритое и хайрастое тело достало нож из чехла, что лежал в рюкзаке у моих вонючих ног. Я сказал тогда, что я с гор иду, и тишина. И посмотрел на перстень на его частично обезпаленной руке. И он замялся. Ну и пьют же ж татары пиво - даже я так не могу. Ротяка - будь здоров, да и вид стрёмный, ну, как я сам, небритый, нахальный, в грязной одежде и тапках. Всё покуль. Послесловие Ну и лето - обрыгаться.Отредактировано 18.10.01.
|